KILINSON

Подъем ранним утром, когда ночь сходит на нет, а день еще не наступил, на мгновение вызывает у меня смутное состояние духа, эмоциональную меланхолию. Может это реминисценция детских впечатлений – ведь очень рано я просыпался только раз за все лето – когда нужно было возвращаться после летних каникул из села в город.

Расставание с бабушкой, родным домом и всем, что укоренялось во мне за три солнечных, переворачивающих жизнь, месяца, воспринималось болезненно; место не отпускало.

Может быть эта мимолетная утренняя тоска и не от ностальгии по утрачиваемому, а от того неизвестного, что будет приобретено днем. Нужно ли это дополнение? Которое, ко всему прочему, тоже придется потерять.

А может, этот проживаемый миг навевают утренние сумерки – момент безвластия дня и ночи, природная неопределенность, накладывающая свой отпечаток и на пробуждающее после сна сознание.
---

И, может быть, только в этом кратком миге — между сном и бодрствованием, между тем, что отпускает, и тем, что ещё не случилось, — возникающий вопрос «Что день грядущий мне готовит?» звучит яснее всего. Без слов. Без ответа. Ведь прекрасно сказал Спиноза: «День одновременно открывает и себя самого, и ночь, ибо противоположности всегда взаимно проясняют друг друга».

Когда мой сон приостановит
Та сила, что движение творит,
«Что день грядущий мне готовит?»
Вопрос безмолвно прозвучит.