KILINSON

В начале сознательного пути человека живые и мертвые были для него рядом: одни обитали в мире зримом, другие – в мире незримом, но таком же реальном, просто находящемся в особом пространстве, составляющем своеобразную метафизическую надстройку над привычным географическим пространством обитания общности. Таким образом, мертвые не исключались из пространства общего обитания. Жан Бодрийяр приводит интересный пример: «Канак, попавший в Сидней и поначалу ошеломленный таким скоплением людей, быстро объясняет его себе тем, что в этих краях мертвые ходят среди живых, а тут уже нет ничего странного».

Подобное миропонимание было свойственно большинству культур, в том числе и древнеславянской, в соответствии с представлениями которой член общины после смерти не покидал земной мир, а только исключался из видимого социума. Он присоединялся к предкам, всегда находившимся рядом, слившись воедино с окружающей природой. Таким образом, смерть имела относительный характер. Согласно славянским представлениям, ушедший из мира явленного обретал в доме новые качества, несоизмеримые с прежними («Перед мертвым не кичись: он сильнее живого!»), и занимал в нем определенное место.

Такое представление о синкретичности живых и мертвых распадалось по мере индивидуализации личности. Постепенно мертвые переставали восприниматься как продолжающие существовать. За пару тысячелетий их и вовсе отодвинули на периферию: сначала они были лишены права незримого нахождения рядом, оказавшись на домашних кладбищах, располагавшихся в центре деревень и во дворах домов, а затем и сами кладбища были вынесены за окраины поселений. Сегодня в ряде стран в крупных городах участки для захоронения вовсе не планируются либо предоставляются на определенный срок; вечных концессий больше нет. Все чаще живые стремятся избавиться даже от следов мертвых: превращают их в прах и развеивают по ветру. Однако такие традиции, наоборот, усиливают значимость самой смерти. Ж. Бодрийяр отмечает: «В качестве универсального атрибута человеческого удела смерть существует лишь с тех пор, как началась социальная дискриминация мертвых».

Сегодня мир живых не признает мира мертвых настолько, что большинство людей с чужой смертью встречается только в кино или театрах, а в реальной жизни роль свидетелей смерти отдана медицинским учреждениям и больницам. Им доверено право последнего свидания с уходящими. Раньше рядом с умирающими людьми были родные, священники, то есть те, в ком они нуждались в большей степени. Теперь же все чаще их участь – монолог с медицинской техникой: «Все прежние предсмертные обряды заменило последнее причастие к технике». В скором времени эту нишу займут специально запрограммированные роботы; они будут механически реагировать на просьбы умирающих и шаблонно напутствовать их в даль грядущую.

Получается, что человек исчезает из реальности своих близких задолго до смерти, прежде, чем умирает. От этого происходит сегрегация стариков. Ж. Бодрийяр обоснованно замечает, что старые люди оказываются своеобразными посредниками между живыми и мертвыми, ведь их уже наполовину «спровадили» в мир иной. Общаясь с ними как с «полуживыми», живые предрассудочно мнят, что избавились от какой-либо связи со смертью. За это старики получают привилегии: «их больше не эксплуатируют – дают жить непосредственно за счет общества». «Таким образом, увеличение средней продолжительности жизни привело лишь к дискриминации старости, которая логически вытекает из дискриминации самой смерти». Под «благоприятным» предлогом старики претерпевают своего рода социальную смерть, упреждающую смерть физическую.

При этом о сущности самой смерти современное наукоориентированное общество сказать ничего не может, так как это вопрос метафизических размышлений. Наука лишь констатирует факт смерти как момент биологического омертвения, что само по себе относительно. Наступлением смерти, точнее окончанием жизни (ведь как может наступать то, что по естественнонаучному взгляду не существует?!), принято считать остановку сердца, приводящую к нарушению кровообращения мозга, и, соответственно, потерю им способности обеспечивать связь с сознанием. При этом многие органы продолжают жить, вернее существовать, так как понятие жизни предполагает целостную душевно-телесную организацию индивидуума. Протекающие в организме процессы длятся достаточно долго (рост волос и пр.). Есть ли при этом какая-либо активность сознания, нам неизвестно. Вероятно, имеется минимальная активность, обеспечивающая организацию биороста, то есть привычная установка связывать смерть с остановкой сердца весьма условна.

Если же посмотреть на проблему шире, то само рождение обусловлено смертью. Во-первых, «реальность рождения возникает лишь в результате разделения жизни и смерти» (Ж. Бодрийяр). До рождения жизни не было, следовательно, была та же смерть, которая сменилась рождением (верно и обратное – в конце нас нет как не было и в начале – «Куда уходим мы? Всегда домой» (Новалис)) Во-вторых, биологическое тело умирает всю жизнь: с момента рождения одни части нашего «я» отмирают, другие рождаются. Таким образом, смерть начинается еще до смерти, даже до привычного рождения из чрева матери. Можно сказать, что «смерть – это не крайний срок жизни, а ее оттенок, или, наоборот, жизнь есть оттенок смерти» (Ж. Бодрийяр).

Для осознания собственной идентичности субъекту нужна определенность: необходимо понимание начала и конца. В действительности субъект никогда не есть нечто, данное само по себе: он социален и физиологически перераспределяется в бесконечном цикле, движимом смертью. Так психо-физическая наследственность преодолевает физическую смерть. В ее потоке жизнь продолжается и после жизни: «К примеру, носитель человеческого рода передает клетку / ген прапрадеда новому существу – и он живет заново, по крайней мере биологически, в новых вариациях» (Ж. Бодрийяр), то есть вечная жизнь человеческого рода есть амбивалентные отношения жизни и смерти отдельных индивидуумов, обеспечивающих развитие рода. Их невозможно обособить друг от друга; как яйцо и курица, они дополняют друг друга, соединяясь в единое конкретное понятие. По этой причине смешно выглядят потуги угадать, что было раньше в природе – яйцо или курица. В любом природном и духовном индивиде в качестве идеи заложена его связь с родом. «И будем теперь называть смертных смертными не потому, что их земная жизнь кончается, а потому, что они осиливают смерть как смерть». (Хайдеггер)

Сегодня смерть не нужна обществу. Ж. Бодрийяр связывает избегание смерти в том числе с экономическими мотивами. Мертвый не жилец в мире, где почти всё построено на обмене, в свою очередь связанном с осязаемой выгодой. От мертвого ничего не получишь, а вот воспользоваться смертью как чертой, перед которой из человека можно выжать всё, – вполне эффективный экономический маневр. Вот и стремится капитал вычесть из жизни смерть, насаждая порядочному гражданину потребительство в течение всей жизни – чтобы «успеть, ведь дальше пустота».
Делается это путем замены амбивалентности жизни и смерти на одно лишь воспроизводство жизни как ценности. Современное общество всячески стремится очистить жизнь от смерти, «любой ценой стерилизовать смерть, заморозить ее и т.д.». С детства ребенка ограждают от созерцания умершего на проводах родного ему человека, насаждая ему страхи, суеверия и прочие негативные установки. Для взрослого человека разговор о смерти также табуирован, кроме того, он явно неуместен в потоке вайбового контента. «Покойника сразу забирают прочь от живых и от их скорби, чтобы “оформить” его по всем правилам международного дизайна и маркетинга» (Ж. Бодрийяр).

Однако такое сокрытие, отрицание смерти лишь усиливает драму: тогда она распространяется на все стороны жизни. Биологическая необратимость старения зависает патологической картинкой в голове современного человека. «При таком разрыве жизнь оказывается заранее потеряна, поскольку обречена на угасание вместе с телом». Об этом лаконично высказался Жорж Батай: «Попытаться сделать так, чтобы была одна только жизнь, – значит делать так, что остается одна только смерть». Эта мысль о том, что смерть вовсе не изъян жизни, что жизнь сама ее желает и что бредовый фантазм ее отмены равносилен ее утверждению в самом сердце жизни, но уже в виде мрачно-бесконечного небытия. Жизнь при этом превращается в кошмар, иллюзорным спасением от которого становятся различные способы замедлить проявление следов старения на теле.

Неспроста Блез Паскаль сказал, что «вся жизнь зависит от того, смертна или бессмертна душа». Жить в такой драме сознания, мягко говоря, некомфортно. Изгнать смерть – значит потерять жизнь. Зигмунд Фрейд был убежден: «Если мы признаем как не допускающий исключения факт, что все живое умирает, возвращается в неорганическое, по причинам внутренним, то мы можем лишь сказать, что цель всякой жизни есть смерть».

Итог: как бы общество ни старалось завуалировать значимость смерти в обычной жизни, сделать это невозможно и даже вредно. Жизнь и смерть дополняют друг друга именно потому, что друг другу противоречат. «Человек рождается на смерть – умирает на жизнь», – писал русский поэт Аполлон Коринфский. Получается, что древние люди, признавая одновременное существование живых и мертвых и испытывая особое уважительное и целеполагающее отношение к смерти, в некотором смысле понимали о ней больше, чем современный «прогрессивный» человек. От этого всегда актуальной можно считать фразу Платона о том, что «вся жизнь есть подготовка к смерти». Несмотря на то, что великий мыслитель упоминал эти слова в отношении философов, думается, что они значимы для всех.